Старсити
Ах, какой он был яркий человек! Просто кишащий идеями! (с)
Когда это писалось - больше года назад, между прочим! - я знать не знала про "Дом, в котором..." Петросян, да и не уверена, что был он тогда уже издан. Но, наверное, окажись я в таком вот "Доме", то в Ночь Сказок, под покровом темноты да под какую-нибудь настоечку Стервятника пополам с чем-то, намешанным Табаки, было бы рассказано именно это...


***

Шорох листьев под мягкими лапами, под звонкими копытами – деревья шумят и волнуются – ветер, ветер в спину, ветер в шерсть, ветер по позвоночнику мурашками, ветер путает гриву коня – птицы встревожено кричат, лесные цикады притихли – ветер! шорох! И закат, упорный закат, не желающий терпеть никаких отлагательств на своей – небесной – территории...

Лисья охота!

Дичь – на то и дикая, чтобы бежать, прятаться, скрываться, огрызаться до последнего, рычать, вырыкивать свою мнимую свободу, мнимое право на жизнь – до чего глупо этот рык смотрится, или там слышится, как он не подходит милой мордочке зверька. Вообще, кажется, не должны такие зверьки рычать. Кажется.

Некуда бежать! – бурелом впереди, там бы, конечно, спрятаться, может, и получилось бы, да дорогу загораживают другие звери, сильные, умелые, охотничьи. У них это в крови – загнать и... закусить.

И конь за спиною становится на дыбы, отступает на шаг и замирает, а всадник усмехается, и его рыжие волосы тоже похожи на шерсть зверя. Той же, может быть, лисы.

Лисья охота – и несколько зайцев пугливо озираются, глядя на оскаленные зубы и весёлые коричневые глаза небольших, но очень хорошо организованных хищников. Владык этого леса, от которых уже разбежались волки. И какая разница, что так обычно не бывает? И что зайцев обычно несколько не так загоняют? И что обычно охотник и лиса – враги? Кому оно надо – делать всё, как обычно?

Всадник, так и не смахнув усмешку с лица, подаёт знак.

И лисы – бросаются.


Всадник наблюдает за трапезой послушных своих друзей, попутно оглаживает кобылицу, которая выглядит совершенно безмятежной – разве что вспотела и была бы наверняка не прочь попить. Может, стоит прямо сейчас отвести её к ручью неподалёку?.. В конце концов, лисам они больше не нужны. Всадник сможет прийти к ним позже, когда захочет, чтобы и они отдали свой долг, как он только что отдал свой.

«Вам – лес, мне – верность; справедливая сделка», - с этими мыслями он осторожно направляет лошадь в сторону воды.


Он спешивается, когда граница леса остаётся в нескольких шагах позади. Лошадь, уже успевшая напиться и подостыть, меланхолично остаётся пощипать травы, пока он в наступивших уже сумерках спешит к дому. Дом традиционно мрачен и в нём, кажется, холодно – ну да, всё правильно, эта... с позволения сказать, обитель такой и должна быть, когда владелец отлучается. Но стоит ему подойти к калитке, как в окнах вспыхивают весёлые огоньки. А когда он переступает порог, дом дышит навстречу теплом и запахом заботливо высушенных трав: хоть сейчас готовь свежий, ароматный чай.

Чем он и пользуется. На маленькой кухне – жёлтый деревянный пол из квадратных досок, пузатые чайники и кастрюли, запасы еды повсюду и большая печь, сверкающая угольками. Он прикладывает ладонь к её стенке – и за пару секунд угли превращаются в жарко пылающие поленья.

В этом мире чары творятся обычно при помощи «истинного имени мага», но он, как уже следовало догадаться, не любит обычности – поэтому обходится жестами и прикосновениями, чтобы направить энергии. Кроме того, он не знает, как его там зовут.

Вернее, знает, но это больше не его имя, а новое, выбранное им по-настоящему, таится где-то в складках то ли прошлого, то ли текущего времени. Текущего, ага, оно всё время куда-то течёт...

Он сыплет горсть сухих цветов в кипяток и щедро присыпает пылью, в которую в пальцах превращаются некогда ярко-красные листики. В рамках небольшой тренировки он постарался воспринимать это именно как пыль, убрать из-под ресниц, подальше от мысленного взора, образ осеннего куста на фоне первого застенчивого инея. Глупо, конечно, он уже доходит до маразма, но... Кажется, сейчас стоит использовать все методы, какие только приходят на ум. Потому что – важно научиться забывать, сейчас, когда он до того развил память, что она способна вмещать в себя самые невероятные объёмы. Важно научиться отрекаться, раз уж в своём перфекционизме добился невиданных высот – принял в себе прямо-таки всё, эх, чего только не принял, даже то принял, что вообще его не касается никаким боком.

В доме становится всё теплее, можно уже стянуть через голову свитер и начать расстёгивать пояс на бриджах. Всегда комфортнее обнажённому. Больше ощущение уюта и дома.

Впрочем, даже будучи тёплым и обжитым, этот дом всё равно сохраняет в себе одиночество – как и его хозяин. Дом – временный, дом прекрасно чувствует это. Дом – всего лишь убежище, место, где можно пересидеть что-то в себе, что-то в других, что-то внутри и что-то снаружи. Дом останется без хозяина – однажды, когда хозяин вспомнит, куда ему, а не какому-то из бесчисленных ныне покойных (но от этого порой не менее активных, бездна бы их побрала) «я», правильно возвращаться.


Когда заканчивается чай и надоедают мысли, а тяга к кому-то, кто поймёт или талантливо сделает вид, пересиливает мизантропию, он снова одевается и выходит из дома. Гнедая ржёт приветливо, подходит по влажной – похоже, успел пройти небольшой дождь – траве, пытается ткнуться тёплым сухим носом в плечо, но он только досадливо уклоняется. Сейчас – не нужно. Тупая кобыла. Тупая, тупая, да отстань же!..

Сердится на себя тут же за нелепую вспышку раздражения, наклоняется провести по зелёной луговой влаге рукой и разгибается с яблоком в ладони. Кобыла и впрямь не слишком умна – забыв сейчас же обиду, если обида вообще была, она тянется за лакомством и задумчиво пережёвывает его, спокойно отпуская хозяина от себя – в лес.

В чаще посуше, только некоторые ветки осыпают лёгкими, невесомыми почти что брызгами. Он отодвигает их осторожными движениями, следит за собой – только бы не позволить очередному приступу глупой злости непонятно на что прорваться на поверхность. Не хочется, чтобы движущей силой была ненависть; это признак того, другого, давнего, который больше не он. Расслабиться. Не созидать, так хотя бы быть – постоянно воплощаться, существовать, заявлять своё право на действительность и реальность. Делать так, чтобы был и этот лес – чтобы вековые тяжёлые корни прочно впивались в землю, чтобы раз за разом хищники догоняли добычу, чтобы расцветали и осыпались в срок цветы. Бытие, вопреки распространённому заблуждению, не стагнация. Это фундамент. База. Это вид вечности.

Он направляет все свои мысли на бытие, пока не достигает небольшой поляны посреди самой чащи. Проходит, распихивая бурчащих лисичек, к привычной коряге посередине, вскарабкивается на неё и, скрестив ноги, выбрасывает левую руку вверх. Небо нисколько не меняется – всё такое же тяжёлое, звёздное, – но поляна оказывается залита солнечным светом. Становится мягко.

Животные неохотно собираются вокруг, некоторые тихонько тявкают. Они сейчас придут в себя, нащупают чуткими носами уже несколько лет как установившуюся прочную связь, но пока что находятся в когнитивном диссонансе, если можно сказать так о маленьких рыжих млекопитающих с острыми зубами: на поляне – чужак, чужак – хороший, и надо слушаться.

Он наблюдает за лисами с тихим смехом, тянется погладить ту или иную ушастую голову, рассказывает им что-то ласковое. В эти минуты у него получается расслабиться, причём по-настоящему, а не так, чтобы всё вокруг показалось бессмысленным и захотелось слиться с какой-нибудь магией, перекипеть в её котле, вскинуться на поверхность пеной и поскорее испариться. Он любит животных, особенно пушистых и рыжих – наверное, в этом есть какой-то элемент нарциссизма, а ещё он любит солнце и его свет, даже если это только иллюзия. Иллюзии он тоже любит.

Лисы успокаиваются, часть ластится к нему, другие занимаются своими лисьими делишками, не забывая, впрочем, время от времени поднимать головы и с интересом пыриться. Впечатление дружной семьи, состоящее сплошь из очень независимых индивидуальностей. Но главное достоинство лисьей стаи не в этом. Просто... они очень внимательно умеют слушать. И ещё – они очень, очень хорошие охотники.

Он сидит на коряге, время от времени отламывая быстро нарастающие вновь сучки и превращая их в сигареты. Он рассказывает лисам всё подряд, что только ни приходит в голову. Иногда у него получается говорить о себе, иногда он скатывается на тех, кто был им/кем был он/кто был до. Лисы милы и очаровательны, когда он делится настоящими причинами своих психологических проблем и «тараканов», когда объясняет свои истинные мотивации, когда рассказывает правду о своих пристрастиях и недостатках, страхах и маленьких карманных безумиях. Но стоит сбиться, позволить фальши былого всколыхнуться и закричать в нём, как они скалятся и бросаются вперёд. Он продолжает в таком случае говорить, сворачивать с темы на тему, менять перекрёстки ракурсов и взглядов – и они успокаиваются, когда он выходит на ровный путь, но накидываются ещё более рьяно на каждый «не-его» факт.

Он скармливает им эти факты. С наслаждением скармливает, швыряет в перемешку куски слишком живой для мертвеца энергетики, памяти, души – и смотрит, почти не морщась, как они сгрызают не слишком-то лакомые куски.

К утру отравленные животные рухнут с искажёнными мордами на золотящуюся в несуществующих солнечных лучах траву – и он со вздохом, как можно более торопливо, слезет со своего дурацкого кривого бревна и пойдёт их возвращать. Животных, конечно же, нельзя воскресить, но в момент смерти – заставить быть снова – всего на сутки – почему бы и нет? Завтра он их накормит тем, чем они захотят, а потом, к ночи, придёт снова.

Уходя, ему следовало бы испытывать стыд, но вместо этого он широко улыбается. Чувствует себя, понятное дело, более собой. Значит, оно стоит того, всё это.


***
Нет, не про меня. Но про какую-то часть меня - определённо.